13 Март 2008

Мы с мужем, потерявшие в июле 2006 г. своего единственного сына, на языке нашего правосудия отныне потерпевшие. Второй год я не сплю ночами, потому что перед глазами раны на теле сына. Разрывая сердце, строчка за строчкой изучила я изложенное на четырех страницах судмедэкспертизы описание ран на теле сына: насчитала их около семидесяти, не считая ран от дубинок (судмедэксперт написал: «на фоне многочисленных полосовидных повреждений»)...

ПОТЕРПЕВШИЕ

Мы с мужем, потерявшие в июле 2006 г. своего единственного сына, на языке нашего правосудия отныне потерпевшие.

Второй год я не сплю ночами, потому что перед глазами раны на теле сына. Разрывая сердце, строчка за строчкой изучила я изложенное на четырех страницах судмедэкспертизы описание ран на теле сына: насчитала их около семидесяти, не считая ран от дубинок (судмедэксперт написал: «на фоне многочисленных полосовидных повреждений») – шесть сломанных ребер, порванная вена шеи, открытая черепно-мозговая рана. Моего сына за две минуты убили четверо «омоновцев». Характер ран, места их расположения на теле, говорят о том, что сына «месили» на полу ногами.

Несмотря на советы друзей и знакомых не связываться с правоохранительными органами, мы ни минуты не сомневались, что преступники должны быть наказаны. Нет сомнений в выбранном пути и сейчас, несмотря на то, что уже второй год мы бьемся с правоохранительными органами — от Генпрокуратуры до своей районной Симоновской г. Москвы, где за это время сменилось у нас четыре следователя. Прием у нашей милиции один на все случаи: сын сам нанес себе смертельные раны и был опасен для четверых отличников рукопашного боя (из их характеристик), а потому им ничего не оставалось, как штурмовать закрытого в квартире больного человека, применяя дубинки и боевые приемы борьбы. Следствие тянет второй год с расследованием абсолютно ясного дела. Месяц за месяцем дело приостанавливают и тут же возобновляют. Наши жалобы на бездействие следственного отдела в вышестоящие инстанции игнорируются.

Мне запомнилось одно из посещений Генпрокуратуры. К тому времени я уже знала, что никто не читает наши жалобы, поэтому свое прошение написала всего в полстраницы. Дама на приеме (помощник прокурора), когда я вошла в кабинет, смотрела мультики по телевизору. Только я раскрыла рот, как даме позвонила ее приятельница, минут десять они веселились с подругой. Мои полстранички страданий ей были не нужны. «Вам ответят» – прием был закончен. А в присланном по почте ответе было всегдашнее: «Ваше обращение направлено в прокуратуру г. Москвы». Оттуда, не задерживаясь, отправлено в окружную и далее в районную, на стол следователя.

Следователи только по УПК являются независимыми. На практике они играют роль «мальчиков для битья» и не принимают ни одного решения без позволения своих начальников. На жалобы на явные процессуальные нарушения вообще не обращают внимания. «При проверке нарушений не обнаружено», – ответил мне начальник отдела прокуратуры г. Москвы. И это притом, что я приложила к жалобе документы, прямо указывающие на нарушения уголовно-процессуального кодекса в ходе предварительного расследовании. Правоохранители оберегают своих людей, не травмируют их.

В самом начале убийцы и их покровители нервничали. Дали материалы, порочащие сына, в газету. Газете в ответ на наш иск пришлось опубликовать опровержение. Единственную свидетельницу, соседку сына, запугали так, что она дала показания, в которых милиционеры, разве что не ангелы. А ведь она говорила мне, что «менты» зверствовали, избивая моего сына, а ее соседа, что ей угрожали расправой. «Слаб человек, путь его зловонен от пеленок до савана».

Уже избитый, сын вызвал по сотовой связи скорую помощь и милицию. Восемь месяцев мы добивались, чтобы прокуратура запросила эти данные. Через два месяца я сама позвонила в центр сотовой связи. Однако чистильщики уже там побывали, замели все следы.

Никогда прежде не имели мы дел с нашей милицией и желаем никому и никогда не обращаться к ним. По своей неопытности, а еще по неизмеримому горю, в надежде, что меня услышат, писала я ночами письма в прокуратуры, приводила свои доводы, обосновывала их. Это было ошибкой. Мои доводы были умело использованы. Я поздно поняла, что прокуратура и милиция действуют в одной связке. Иллюзии развеялись, когда мы увидели, как начальник следственной части районной прокуратуры Жигастов С.А. дружески обнимается с начальником ОМОН-овцев Фураевым, который хладнокровно наблюдал, как его четверо штурмовиков убивают нашего сына.

Следственный эксперимент, проведенный на месте преступления через восемь месяцев после происшествия(!), проходил со многими нарушениями и опять же никаких откликов на наши жалобы не последовало. Спустя пять месяцев после проведения следственного эксперимента протокол даже не был подписан у судебного эксперта, участвовавшего в этом эксперименте и не случайно: в протоколе не были приведены вопросы, заданные судмедэкспертом. Подложный протокол был отправлен для проведения комиссионной экспертизы в Российский центр судебно-медицинских экспертиз.

Отдельная история с неоднократными судебно-медицинскими экспертизами. Все экспертизы говорят, что не мог наш сын получить тяжкие черепно-мозговые травмы при падении. А следственный отдел постановляет, что мог, и шею сам поранил, сам наткнулся на стекло и истек кровью. Пришлось нам обратиться к независимой экспертизе. Нейрохирург, доктор наук, лауреат Госпремии, и два судебных эксперта заключили, что причиной смерти явились черепно-мозговые травмы, нанесенные тупыми ударами со значительной силой, вероятно обутыми ногами. Конечно, нашим правоохранителям такое заключение не понравилось, и была назначена новая экспертиза, проведения которой мы и ожидаем уже с октября месяца.

Возникает вопрос: если дело простое, то почему расследование тянется второй год, если сложное, то почему следствие бездействует? Ответ очевиден: в правоохранительной системе работают люди, не способные на самостоятельное принятие законных решений, люди, связанные корпоративными корыстными интересами. Вся эта огромная машина в нашей стране абсолютно не эффективна. Поэтому наши граждане, пострадавшие от действий правоохранительных органов и не нашедшие защиты в своей стране, подают иски против государства в Европейский суд, что мы и сделали.

Обращалась я и в управление собственной безопасности управления внутренних дел, как советовал на прямой линии наш президент одному жалобщику на коррупцию в правоохранительных органах. В УСБ допросили омоновцев, и на этом проверка была закончена. Как будто когда-нибудь милиция сознавалась в пытках и убийствах. Зато в постановлениях о приостановлении дела следователь каждый раз постановляет «поручить сотрудникам ОСБ УВД г. Москвы розыск лиц, совершивших указанное преступление», при этом никогда, ни в какой ОСБ документы не направляются. Все играют в спектакль, в котором роли определены. Лицемерный спектакль.

Наш всенародно любимый президент на сходке в Лужниках сказал, что кое-кто «шакалит» гранты у Запада. Я написала президенту о своем горе и задала ему вопрос, конечно, риторический: «Сколько стоит у нас в стране человеческая жизнь?» Ответа нет. Мои «хождения за справедливостью», можно сказать, показали, что «нет правды на земле», по крайней мере, в нашем государстве – уж точно. Власть создала такую систему, что простой человек в этой системе абсолютно беззащитен. Причем, он даже более всего беззащитен против произвола самого государства в лице правоохранительной системы. Пока власть руками своих подручных убивает своих граждан (высококвалифицированных!) и не желает наказывать преступников, избиения, пытки, убийства милицией будут продолжаться. Но я поклялась у тела сына, что накажу его убийц. И пока я еще жива, они будут помнить обо мне.

Потерпевшие, от слова терпеть. Но я думаю, что все, кто столкнулся с наглостью правоохранительной системы, являются пострадавшими (от слова «страдание»). Поэтому обращаюсь ко всем пострадавшим от этих беспредельщиков, ко всем, потерявшим своих любимых, каких бы сил вам это не стоило, не смиряйтесь, – зло должно быть наказано. Я не сдамся. Никогда.